Пьесы

Добавлено: 20.12.2019

Размер: 242.5 KB

Скачать

Китайская бабушка

Анна Богачёва.

 

Пьеса в двух действиях.

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

КАТЯ – 60 лет,

ПАША, ее муж – 62 года,

МИЛА, сестра Кати – 65 лет,

АННУШКА, соседка – 70 лет,

ИГОРЬ – 65 лет.

 

Маленький рабочий городок. Старый дом. Старый двор. В окне первого этажа из-за занавески выглядывает ехидная старушка. Это Аннушка. Убедившись, что на улице никого нет, она выходит из подъезда.  У нее в руке чайник, из носика чайника идет пар. Она подходит к дереву  под окном и  поливает землю у корней кипятком. На дереве ни одного листочка, оно уже  погибло. Но Аннушка продолжает свою борьбу то ли по привычке, то ли на всякий случай.

 

Она возвращается домой, включает телевизор, переключает каналы. Фрагмент бразильского сериала сменяется жуткими кадрами криминальной хроники. Аннушка крестится. Затем обрывок новостного сюжета, рапортующий о новых льготах для пенсионеров. Далее кусок откровенной эротической сцены. Аннушка смущенно прячет лицо за передник. Снова переключает. Смотрит фильм братьев Люмьер «Прибытие поезда», пьет чай с карамелькой. 

 

НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОМ ВОКЗАЛЕ.

Из вагона поезда выходят люди. Среди прочих МИЛА – весьма экстравагантная дама 65-ти лет, одета не по возрасту броско, оттого немного комично, - останавливается на перроне, улыбается, оглядывается, ждет. Платформа быстро пустеет, поезд отправляется в депо. Мила ждет, обмахивается веером. Наконец, она направляется к подземному переходу, туда, где написано «Выход в город». За собой она везет дорожный чемодан на колесиках.

 

Сцена 1.

 

Квартира ПАШИ и КАТИ. Про такую обстановку говорят «бедно, но чистенько». Здесь почти ничего не менялось последние лет двадцать. В гостиной старая советская мебель: диван, стол, два кресла и стенка с сервантом. На серванте портрет молодого мужчины. «Мертвый» портрет какой-то, неудачный, нехороший. Лицо, видно, увеличили с маленькой фотографии, раскрасили, румянец навели, губы розовым напомадили, а глаза не тем цветом нарисовали – карие были, кто помнит. К шее пиджак приладили, от какого-то другого владельца, видно, отрезали. Галстук чужой, плечи квадратные. Всё не так. Всё не так. А выкинуть - тоже не выкинешь. Что делать, вот и стоит… память.

Слышно, как в коридоре открывают дверь. Катин голос: «Куда в грязных-то?». В комнату торопливо входит Паша, включает телевизор, вручную переключает каналы (снова секс, политика, криминал, сериал…) находит нужный.

ГОЛОС СТЕПАШКИ. Спокойной ночи, девочки и мальчики.

ГОЛОС ФИЛИ. Спокойно ночи, р-р-ребята! Гав-Гав.

ГОЛОС ВЕДУЩЕЙ. Спокойной ночи, малыши!

 

Паша опускается в кресло перед телевизором, он расстроен. Звучит песня «Спят усталые игрушки». Он внимательно слушает, смотрит пластилиновый мультик. Катя разбирает в прихожей сумки. Дослушав песню до конца, Паша выключает телевизор.

 

КАТЯ. Ну, в грязных, ну ой! Совести нету ни грамма. Снимай, давай, уселся. Ох, горюшко, сказку пропустили, ну, ладно, чего, завтра посмотришь. Кто ж знал, что народу столько будет, и ведь не выходной даже.

 

Паша трясет ногами так, что башмаки с них слетают и приземляются в разных концах комнаты.  Катя подбирает и относит обувь в прихожую.

 

КАТЯ. Весь палас усвинячил. Вот где Хрюша-то настоящая. У тебя ключи?

 

Он не отвечает.

 

КАТЯ.  А где?

 

Он машет рукой в сторону коридора.

 

КАТЯ (из коридора). Где – на вешалке? Нету. Где? Всё, нашла, всё. На холодильнике, так и скажи, что на холодильнике. А то показывает.

 

Она возвращается в комнату, громко икает.

 

КАТЯ. Ну вот, опять. Как яблоко поем, так икаю невозможно. А ты не серчай, ишь, дым-то из ушей как пойдет. Уже-уже. Таблетку ел, нет?

 

Паша молча отрицает.

 

КАТЯ (приносит из кухни лекарство и стакан воды).  Надулся, психодуй. На. Нервы-то, слышишь, не восстанавливаются.

 

Она подает ему лекарство и воду, икает, Павел Иванович глотает таблетку.

 

КАТЯ (забирает у него стакан, допивает воду, запрокинув голову и заткнув пальцами нос).  Сроду не помогает, дыши – не дыши. Нельзя мне яблоки, ни под каким видом. Вот тебе и витамин. А Аннушка-то и метет, и метет, и трескает, и трескает, яблоко за яблоком, по килу в день.

 

Паша закрывает глаза.

 

КАТЯ. То репу, то морковку, то огурец. Чем она их хрумкает только, у нее ж три зуба во рту, и те все нижние. Я ей говорю: «Аннушка, куды в тебе столько входит? Я вон одно яблочко съем и не могу». А она: «Витаминами на зиму запасаюся-а-а, дачи-то нету-у-у». Сидит у подъезда, караулит. Кто с дачи едет, так она в каждую корзинку свой нос засунет: «Ах, у вас яблок как много. А у меня и дачи-то нету-у-у». (Икает.)  Прости, Господи, душу грешную. Чтобы я когда так сказала, что у меня чего нету. Чтобы люди мне давали.  (Икает.) Аж шею ломит. Кто меня вспоминает? Нинка? Далась я ей вспоминать. А кто? Аннушка – калоша старая?

(Ждет, молчит, икает.)  Нет.  (Мужу.)  Ты, может, меня вспоминаешь, а? Сидишь и втихомолку матом меня кроешь, что мультик из-за меня пропустил. Ты, Паш? Ты?  (Икает.)  А кто? Кто еще-то? Спишь, что ли? Спишь, нет? Кто-кто меня вспоминает?

 

Она смотрит на портрет.

 

КАТЯ  (продолжает шепотом.)  Толик? Толенька, сынок, соскучился, родной. Ничего, Толенька, скоро уже увидимся, даст Бог. Скоро уже. Немножко уже. Скоро, скоро…

 

Паша открыл глаза.

 

ПАША (визгливо кричит).  Дура! Дура старая! Надоела! Дура! Вот дура!

КАТЯ. Тебе надоела и сама себе надоела. И Толик зовет меня. Вот помру скоро, тогда…

ПАША.  Молчи, дура! Помрет она!

КАТЯ.   И помру!

ПАША. Помрет!

КАТЯ. Помру. Все помрем.

ПАША.  Пластинку заело?

 

ТИШИНА.

 

КАТЯ (прислушивается к себе). Икать-то перестала. Все, не икаю. Видишь? Это он.

 

Она смотрит на портрет, крестится, вдруг снова громко икает.

Звонок в дверь.

ПАША. Иди, вон, Аннушка твоя опять побираться…

КАТЯ (идет к двери)   Тише ты. Тихо. Иду, родная!

 

Катя открывает дверь. На пороге стоит Мила, широко раскинув руки для объятий,  улыбается.

 

КАТЯ.  Вам кого? Вы к кому?

МИЛА  (поет, приплясывает). Паровоз летел, колеса терлися, вы не ждали нас, а мы приперлися!

КАТЯ (испуганно). Вам кого? (заглядывает в комнату) Паш, выйди, а?

МИЛА. Не узнаешь?

ПАША (ворчит из комнаты).  Нету у нас денег! Пенсионеры тут живут! Ходят тут всякие, народ дурят…

КАТЯ. Вам к Сундуковым, наверное? Так они на четвертом.

 

Мила перестала улыбаться, кажется, растерялась немного.

 

КАТЯ (показывает пальцем вверх)  32-ая квартира. (Хочет закрыть дверь.)

МИЛА.  Катя! Катюш? Ты что? Я – Мила…

КАТЯ (недоверчиво).  Мила?

 

Она пристально вглядывается в лицо гостьи. Узнаёт.

 

КАТЯ. Мила. Ой, Мила, ой! Ну, ты!.. Нарядилась прям. Ты к нам? Паш! Мила, приехала, слышишь? Мила! Да что ж это мы стоим тут, как неродные, а?  (Обнимает, целует, суетится.)   Заходи, заходи. Чемодан у тебя какой! Ну, сюрприз! Ну, сюрприз!

ПАША  (на ходу подтягивая трико).  Кто???... Приехала??... Из Москвы?...

МИЛА. Вы не ждали меня разве? Здравствуй, Паша.

ПАША (растерян). Здрасьте.

КАТЯ. Ой, мы рады, ты что! Молодец какая!

МИЛА. Вы что, телеграмму не получили?

КАТЯ (подает сестре тапочки).  Не было. На, тапочки вот. Ну, ты молодец, вот ведь…

МИЛА  (поднимает двумя пальцами старый тапок). Вы – убийцы! Вы хотите, чтобы я сама добровольно сунула голову в эту петлю?!   В этот рассадник бактерий, нарушающий естественную циркуляцию и температурный баланс. Не выйдет, как говорится, не дождетесь. (Тапок падает на пол.)

 

Эффектным жестом, как фокусник из шляпы, она достает из чемодана свои странные, сплетенные из деревянных шариков, тапочки.

 

МИЛА. Вот у меня что есть! Натуральная береза, массаж активных точек, вентиляция, положительная энергетика живой природы. Посмотри, Паша! Просто, как все гениальное. О! У меня идея! У тебя ведь, Паш, золотые руки. Ты сам такие тапочки сварганить можешь. А мы с Катей тебе помогать будем, наладим производство, поставим на поток, свой бизнес откроем. Это, знаете, в Москве, какой дефицит!

ПАША. Да как в них ходить-то?

 

Мила надевает свои плетеные тапочки, марширует  по комнате, громко стуча по полу деревянными шариками.

 

МИЛА. Вот я превосходно хожу. Заработаем миллион! Если бы мечты не сбывались, не было бы смысла мечтать. У березы положительная энергетика. Впрочем, как и у сосны. Не растет у вас дома сосна? Я так и знала. Лучше всего, конечно, кедр, но где его взять? А мы выкопаем в лесу малюсенькое деревце, посадим в кадушку, и будем ухаживать.   

 

Паша и Катя недоуменно переглядываются.

 

МИЛА. Решено - завтра едем в лес за елкой или за сосной. Уж это совсем не сложно. Будем наше деревце поливать, удобрять. А оно в ответ на нашу любовь очистит нам ауру, с каждой иголочки на нас будет стекать благотворная прана. 

 

Мила снимает шляпу, вытирает пот со лба, достает веер, обмахивается.

 

МИЛА. В поезде жара была просто безумная. Умыться надо с дороги. Все лицо в саже.

КАТЯ (пригляделась).  Да нет вроде…

МИЛА. Я чувствую: все поры забиты, не дышит кожа.

ПАША. Шпоры?

МИЛА. Поры!

КАТЯ. А, подожди. Полотенце тебе сейчас…

        

Катя открывает шифоньер, подает Миле полотенце. Мила уходит в ванную. Шум воды. Мила что-то напевает под душем.

 

ПАША. И чего теперь? Где спать будет эта… мадама?

КАТЯ. Ой, ну спрашиваешь. Мало, что ли, места. Хоть в зале, хоть в комнате можно.

 

Она стелет скатерть, накрывает на стол.

 

КАТЯ.  Огурчики сейчас откроем, грибочки.

ПАША. Я на софе. Моя софа.

КАТЯ. Да на здоровье. В зале ей постелю тогда, а сама с тобой…

ПАША. Еще чего не хватало. Ты ж храпишь невозможно.

КАТЯ. Ой, бессовестный, наговаривает, ни разу я не храпела, сам и храпишь, когда на спине, когда пьяный еще тоже.

ПАША. Сама, сама как трактор: хыр – пыр – тыр…

КАТЯ  (махнув рукой, уходит на кухню, гремит тарелками).  Хлеба-то нету!

(Прибегает в комнату.)  Паш! Слышишь? Хлеба! Чего сидишь? Не сиди! Чего сидишь-то?  (Убегает на кухню.)

ПАША (себе под нос). Хочу – сижу, захочу – лягу.

КАТЯ  (из кухни). Ой, нет, есть, есть, остался. Паш! Есть! Не надо тогда. Картошечки сейчас…  

 

Из ванной выходит Мила в китайском халате-кимоно, на голове тюрбан из полотенца, подходит к Кате.

 

МИЛА. Готовишь что-то, зачем ты? Не надо ничего.

КАТЯ.  Как не надо, надо, как не надо.

 

Мила идет в комнату, садится на диван. Паша отодвигается, затем встает, прохаживается по комнате, садится на стул.

 

ПАША. Вы, это, как это, надолго к нам?

МИЛА. Ты что, Паша, мне выкаешь? Почему?

ПАША. Да так как-то… вроде…

МИЛА. Оставь ты, пожалуйста, этот тон. Смешно даже. Мы же близкие люди! Какие еще церемонии между родственниками?

ПАША. Ладно. Я это, спрашиваю, спросил уже, надолго к нам или как?

МИЛА. Я? Ориентировочно на месяц пока.

КАТЯ (выглядывает из кухни). А чего так мало? До конца лета бы.

ПАША (жене). Ты думай тоже, что говоришь! Как она тебе останется, если у нее там, может, дела свои всякие. Как она тебе, все бросит, по-твоему?

КАТЯ (накрывает на стол). Ну, ничего, ладно, и на месяц, тоже хорошо. Это я так. Ты молодец такая, раз – и приехала. А я думала, уже не свидимся, а ты раз… молодец.

(Уходит на кухню.)

МИЛА. Чем там, в Москве, дымом этим дышать, дай-ка, думаю, к Катюше съежу.

КАТЯ (приносит тарелки)  Вот и правильно.

МИЛА. Как тут у вас с экологической обстановкой?

КАТЯ (не поняла вопрос). Да кто его разберет.  

ПАША. Все, что было, все буржуям продали. Всю Россию – немцам да китайцам. Вот тебе и вся обстановка.

КАТЯ (расставляет рюмки, вилки, ложки). Да уж...

МИЛА (Кате).  Помочь тебе?

КАТЯ. Сиди, сиди, я все.

 

Она уходит в другую комнату, приносит оттуда бутылку, ставит на стол.

МИЛА. О?

ПАША (открывает, нюхает). Ого-го! Черемуховка? А говорила, нету.

КАТЯ. Тебе скажи. Ты глянь, глянь, Мила, глаз-то как заблестел.

 

Паша разливает, поднимают рюмки.

 

КАТЯ. Говори, Мила. Пусть Мила скажет.

МИЛА (поднимается).  Вы знаете, есть такая песня, и там такие слова… «Как здорово, что все мы здесь…»

 

Звонок в дверь.

 

ПАША  (ворчливо). Видеть, не все еще.

КАТЯ. Я сейчас.

 

Катя открывает, на пороге Аннушка с большой эмалированной чашкой.

 

ПАША (громко вздыхает). Соседка наша, как без нее-то.

АННУШКА. Мне бы… Кать…

 

Она заглядывает в комнату и быстро прячется в коридор обратно.

 

АННУШКА (шепотом).  Кто тама?

КАТЯ. Проходи, Аннушка, проходи, познакомься. Вот – сестра моя Мила, из Москвы приехала. Знакомьтесь, соседка наша - Аннушка, Анна Македоновна.

ПАША. Ну, Македоновна, и нюх у тебя! Через две двери бутылку чуешь.

АННУШКА. Да больно надо.  (Тихо Кате) Мне, Кать, морковочки на суп положь три штучки маленьких, и пойду.

 

Катя забирает у нее чашку, уходит на кухню.

 

МИЛА. Вы присаживайтесь, не стесняйтесь, за компанию с нами.

АННУШКА. Некогда, пойду, суп там… Спасибо, я уж как-нибудь, а то некогда, суп…

 

Катя приносит и отдает Аннушке полную чашку морковки.

 

КАТЯ. Садись, посиди, правда. Давай садись, чего ты там у себя одна будешь…

АННУШКА. И не проси, ни-ни.

 

Она подошла к столу, взяла Катину рюмку с настойкой, громко выдохнула, опрокинула себе в рот, закусила морковкой.

 

ПАША. Оп-па!

МИЛА. Вот это правильно, это по-соседски. Ученые, кстати, совершенно определенно доказывают, что в нашем особенно возрасте алкоголь организму просто-таки необходим, как профилактика инсульта и атеросклероза.

 

АННУШКА (похлопывая себя по лбу). Саклероз, а как же. (Вспомнив что-то)

А! Кать, попляши!

 

Она достает из кармана изрядно помятую телеграмму, размахивает ей над головой.

 

АННУШКА. Который уже день таскаю, забыть отдаю. Ой, чего брякнула, отдаю забыть. На.

МИЛА (заглядывает, читает). Моя телеграмма…

КАТЯ. Что ж ты, Аннушка? Память твоя девичья.

АННУШКА. Какая память, говорят тебе: саклероз да мушки перед глазами. Бывает, суп поставлю, а сама…

ПАША. Суп?

АННУШКА. Ой! Суп-то!

 

Аннушка уходит.

 

ПАША. От Аннушка, от шпион, засекла, что мы приехали – и скорей с миской к нам. И ладно бы с миской, а то ж таз целый.

МИЛА (держит в руках телеграмму)  Четвертый вагон, время московское. Выхожу – никого. Думаю, может, случилось что…

ПАША (доливает в Катину рюмку). Поехали, поехали! За приезд! За встречу!

 

МИЛА. Какой напиток приятный, на «Амаретто» похоже.

КАТЯ. На черемухе, на сушеной.

МИЛА. Прелесть просто. А я, между прочим,  с подарками!

 

Она роется в сумке, достает китайские колокольчики – «Музыку ветра» - подняла на вытянутой руке, раскачивает, колокольчики звенят. 

 

МИЛА. Музыка ветра. Китайский сувенир. Гармонизует вибрации на тонком плане, привлекает в дом благотворное ци.  (Передаёт сувенир Павлу Ивановичу)

ПАША (изучает).  Кого привлекает?

МИЛА. У вас тут, с точки зрения Фен-шуй, очень всё неблагополучно. Но я займусь этим. Завтра же. Всё можно исправить. Так…  (Осматривается, показывает руками)  Там у вас богатство, там карьера, а здоровье… Здоровье тут как раз. Будем активизировать. Как со здоровьем у вас? Есть проблемы?

КАТЯ. Давление у него – проблемы, а я вот ногами маюсь. Вечером так гудут, так гудут.  

Катя приподняла подол платья, вытянула ногу.

 

ПАША. Мы, это, пить будем сегодня или ноги твои глядеть? Ты на стол их ещё…

КАТЯ. Ой, я дура совсем, с ногами своими к вам… Совсем уже.

ПАША. За здоровье, да, Мила Денисовна?

МИЛА. Опять? Ты мне не выкай, что это?

 

Павел Иванович согласно кивает, чокаются, пьют.

Мила встала и привесила колокольчики где-то на самом проходе.

 

ПАША. Нехорошо тут, Денисовна. Головой все спотыкаться будут, звенеть.

МИЛА. Вот и отлично. Так и должно быть. Больше звона – больше здоровья.

КАТЯ. Вот ведь, придумали там, в Москве. А мы тебе, Мила, тоже подарим.

(достает что-то из шифоньера)  Отрез на юбку.

МИЛА (трогает).  Что это? Кремплен? Спасибо, но не надо, Кать…

ПАША. Бери, бери, пока дают.

МИЛА. Ну вот, не успела приехать, уже подарки.

КАТЯ. Возьми, смотри, цвет твой, синенький,  под глаза. Бери, чего ждать. Нечего ждать. Коли есть подарок, сразу нужно дарить. А мама, помнишь, хранила всегда подарки, от нас, за печку прятала.

МИЛА. А мы знали, посмотрим – и обратно завернем.

КАТЯ. Я Толе костюм купила, спрятала на антресолях на день рождения. А он не дожил. Похоронили его в том костюме. Никогда ждать не надо. Есть подарок – надо дарить. Живым дарить, пока живые. Пусть радуются. А мертвому все равно.  (Плачет)

ПАША. Ну, хватит. Причем тут? Не затем к тебе сестра из Москвы ехала, чтобы на сырость твою смотреть.

МИЛА (гладит сестру по спине). Не надо, Катюша. Что ж теперь… Ничего не поделаешь.

ПАША. Выпьем, помянем.

МИЛА. Земля пухом.

КАТЯ (крестится). Со святыми упокой. Сыночек мой, хороший мой мальчик, ласковый был. Думала, старая буду, внучиков мне подарит. И нету его. В земле мой Толенька, мальчик мой, в земле. А я, дура, все живу, воздух порчу. Все не так, не так, не по правилу. Старики пусть в земле гниют, а дети жить должны. Детей себе растить. Не пил, не курил…  (Плачет)

ПАША. Ну, чего ты опять? Вот Мила поглядит сейчас на тебя и уедет в Москву обратно. Чем тут с тобой…

МИЛА. Ну, ну, ну, не плачь, Катюша, карма такая, судьба такая. Не надо, не плачь, нельзя плакать.

КАТЯ (всхлипывая) Все, не буду, не буду, все. Ты молодец, Мила, что приехала, я так рада, так рада…  (Рыдает)

МИЛА (гладит ее по голове). Мы с тобой гулять пойдем. Пойдемте гулять завтра все вместе! На улице красота, яблони, аромат… Город покажете мне. Все изменилось так, я ехала – не узнать.

ПАША. Киосков понаставили торгаши, магазинов разных. На каждом углу торгуют. Родину-мать запродали, сами себя запродали.

МИЛА.  А куда тут у вас сходить можно? Театр есть?

КАТЯ (успокаиваясь). Есть. При тебе ещё был, не помнишь?

МИЛА. Работает?

КАТЯ. Работает, куда он денется.

МИЛА. К вам сюда, наверное, гастролеры разные приезжают, из Москвы, из Питера?

КАТЯ. Приезжают.

МИЛА. А в кино? Фильмы старые, наверное, крутят? Или теперь новые присылают?

КАТЯ. Новые присылают.

ПАША. Да ты-то откуда знаешь про театр? Раз в неделю на кладбище ездит, два раза в неделю – на дачу, в огород. И всё кино!

КАТЯ (упрямо).  А вот знаю.

МИЛА. А что, может, и ночные клубы у вас есть?

КАТЯ. Есть клубы.

ПАША. Дворец Культуры строителей – там тебе всякие клубы, какие хошь. Клубы, кружки, секции… Даже хор для ветеранов - «Белая черемушка».

МИЛА. Черемушка?

ПАША (показывает бутылку). Черемушка!

МИЛА. Тогда наливай.  У алкоголиков, между прочим, сосуды чистейшие, как у младенцев. Алкоголь очищает стенки сосудов и удаляет холестериновые бляшки.

ПАША. Вот!

КАТЯ. Что?? Пить полезно?

МИЛА. Кончено, во всем нужна мера. Но ученые совершенно определенно доказывают, что в нашем особенно возрасте алкоголь организму просто необходим.

ПАША (Кате). Слышишь, ученые! Ученые-то не дурней тебя.  (Чокаются, выпивают)

МИЛА. Это что такое – красное?

КАТЯ. «Кобра».

ПАША.  Хреновина с чесноком.

КАТЯ. И с помидорчиками. Паша крутил.

МИЛА. Отличная закуска, надо будет рецепт взять у вас. Только от нее пить очень хочется.

ПАША (разливает). Заодно и сосуды почистим, чтоб бляшки не завелись. 

МИЛА (захмелев). Вы меня, конечно, извините, но я вам сразу скажу: вы оба едите неправильно. (Все более заплетающимся языком) Так нельзя. Ты, Паша, и ты, Катя… Как в топку в себя забрасываете… Пища должна обрабатываться слюной… Все полезные вещества чтобы добыть… 33 жевательных движения, а вы глотаете сразу. Я ем для того, чтобы жить, а вы?.. Для чего?.. Для чего… вы скажите… как в топку… красный перец нужно добавлять. Есть у вас красный? Только не черный.

КАТЯ. Есть вроде, был.

МИЛА. Только не черный. Черный не фен-шуй…

 

Мила замолчала, откинулась на спинку стула и вдруг громко захрапела.

 

Сцена 2.

Та же гостиная. Катя и Мила вдвоем двигают стол. Освобождают место для дивана.

 

МИЛА. Вот это все не Фен-шуй у вас. Захламленность эта ни к чему совершенно. Не квартира, а пункт приема вторичного сырья. Лишнее – выкинуть! Отдать бедным, избавиться от хлама любой ценой! Форточки открыть и неделю не закрывать! Воздух спертый, запах такой застоявшийся, живете как в склепе, принюхались и не чувствуете. И в жизни вашей, поэтому такой же застой. Вот это что? (Берет в руки игрушечную собаку)

КАТЯ. Собачка.

МИЛА. Не собачка, а большой пылесборник. (Хлопает по ней ладошкой, выбивает пыль) Выкинуть!

КАТЯ. Это Толика. Бабушка на день рождения ему…

МИЛА. Ладно, хорошо, но пыль-то из нее выхлопать можно?

КАТЯ. Я сама (прижимает к груди игрушку).

 

Мила сдергивает разные накидушки, пледы, коврики, сваливает все в кучу.

 

МИЛА. Это - вытрясти.  Так... Теперь диван! Вот к этой стене поставим.

КАТЯ. Ой, Мила…

МИЛА. Ты по китайскому календарю «дерево», для вас  в этом году южное направление. Юг там?

КАТЯ. Я не знаю.

МИЛА. Там! Давай.  (Взялись за диван)

КАТЯ. Тяжелый.

МИЛА. Зато сразу энергетика изменится. Почувствуешь – сама мне спасибо скажешь. Так, так, давай на меня, еще, приподнимай давай, так…  (Выдвинули диван на середину комнаты)

КАТЯ (тяжело дыша)  Погоди, Мила, стой, перекур. (Садится на диван)

МИЛА. Ну и зачем ты села? Нельзя. Устала – походи. А садиться вот так, сразу после нагрузки – это для сердца очень плохо. Вставай, вставай, походи, подыши, вставай!

КАТЯ. Я уж села, теперь все, только подъемным краном… Ноги вон у меня… сейчас, маленько.

МИЛА. А Паша твой все-таки лодырь, каких поискать. Возмутительно просто! Верх невоспитанности! Две слабые беззащитные женщины за него мебель двигают, а он гуляет. Тунеядец!

КАТЯ. Он сказал, ему не надо.

МИЛА. Вот как?! Ему не надо?! Нет, а кому, кому это надо тогда? Мне, что ли?! Да спите вы своей головой, куда хотите. Как таблетки, химию эту покупать за бешеные деньги – это пожалуйста! А как диван передвинуть, который у них в положении гроба, в положении гроба! – это не надо ему! В положении гроба диван! Если ошибка обнаружена, её следует исправить.

КАТЯ. Да мы, вроде как, и жизнь прожили уже…

МИЛА. Прожили! Головой на северо-запад! Это ж самоубийство чистой воды. Спать невозможно, всю ночь мучалась, встала разбитая!

КАТЯ. Так ты вчера выпила сколько…

МИЛА. При чем тут это?

КАТЯ. Я в том смысле, что всю жизнь сплю – и ничего вроде.

МИЛА. А то, что ты старше меня в два раза выглядишь – ничего?! Вот когда мы его к той стене…  

 

Звонок в дверь.

 

МИЛА. Явился, проснулась все-таки совесть!

КАТЯ. Сейчас я.

МИЛА. Сиди, Катюша, я сама.

 

Мила идет к двери, открывает, входит Аннушка.

 

МИЛА. А, это вы, Анна Македоновна. Ну, давайте, выкладывайте, чего вам опять не хватает для вашей кулинарии, каких ингредиентов?

АННУШКА. Кого?

МИЛА. За чем пришли, говорю.

АННУШКА. А Катя дома?

КАТЯ (из комнаты).  Дома я, Аннушка, заходи.

АННУШКА (заходит, смотрит с любопытством).  Диван таскаете? И куды? В угол?

МИЛА. Легко смотреть на тяжелую работу, да, Анна Македоновна?

АННУШКА (Кате).  Я, Кать, что пришла-то…  (Наклоняется, что-то шепчет ей на ухо) … потому, дачи-то у меня нету-у.

КАТЯ. Сейчас, Аннушка, в холодильнике там, внизу. Мила, внизу там…

МИЛА. Что опять?

КАТЯ. Лучку.

МИЛА. Значит, лучку. Вот что, Анна Македоновна: вчера – хлеб, утром вы за яйцами приходили. Тут вам не гастроном. На каком основании эти старые больные люди должны вас кормить? Вы – иждивенка, вы – бич целого подъезда.

КАТЯ (встает). Мила, не надо так, ну зачем ты. (Идет на кухню)

АННУШКА. Мне три перышка для салату, организма витамин требует, а дачи-то нету. А жалко вам – так и скажите. Я ж по-доброму, по-соседски.

КАТЯ (сует Аннушке в руки пучок луку). На, на, не обращай…

АННУШКА. Не нужно мне. Пойду.

КАТЯ. Ну, что ты, возьми, возьми, на.

АННУШКА. И не проси! С голоду сдохну, а у вас яйца выеденного больше не возьму!

КАТЯ (Миле). Ну, зачем ты так?  

МИЛА. Постойте, Анна Македоновна. Простите мне мою излишнюю резкость. Я погорячилась. Простите меня.

АННУШКА. А?

МИЛА. Я у вас прошу прощения и предлагаю мир! (радушно улыбается)

АННУШКА. Мир?

КАТЯ. Мир!

 

Мила подходит к Аннушке, обнимает ее, к ним подходит Катя, обнимает их. Стоят втроем, обнявшись.

 

МИЛА (не размыкая объятий, ласково). А теперь по-доброму, по-соседски, помогите нам, Анна Македоновна, диван передвинуть.

АННУШКА Что ж вы мужика своего не заставите?

МИЛА. Мужчины слабый пол. Их беречь нужно. Ну, чего тут рассуждать, раз-два взяли!

АННУШКА (отступает).  Мне нельзя. У меня грыжа.

МИЛА. А кому можно? Нет, вы мне скажите. Кате, может быть? Или мне? Никому нельзя. Это если в одиночку. А мы сейчас втроем дружно возьмемся и как перышко его передвинем. Давайте, Анна Македоновна, не упрямьтесь, по-добрососедски, раз-два.

 

Двигают диван. Аннушка недовольно пыхтит.

 

КАТЯ. Слава богу. Спасибо, Аннушка, выручила. Без тебя бы мы еще сколько корячились.

АННУШКА (сердито). Где лук-то?

МИЛА (протягивает пучок). Пожалуйста! На здоровье! Вы нам очень помогли.

АННУШКА.  Я вот что, Кать, сметанки у тебя возьму на салат. Со сметанкой хотела – а кончилась.

МИЛА (с иронией). Может быть, каких-то овощей?

АННУШКА. Ну, если есть лишних огурчиков пара...

КАТЯ (приносит огурцы, помидоры, зелень, сметану в кружке, отдает Аннушке).  Спасибо тебе, родная, не серчай на нас.

АННУШКА (глядя в кружку).  Да я ничего. Зовите, если что. (Уходит)

 

Мила оглядывает комнату.

 

МИЛА. Идем дальше. Дерево за окном. Сухое дерево – это ша.

КАТЯ. Чего?

МИЛА.  Не фен-шуй, значит. Отрицательная энергия, вампир.

КАТЯ.  Это ты про яблоньку, про нашу? Мил, это ж наша яблонька. Не помнишь? Мы ее на субботнике посадили, когда только в этот дом въехали.

МИЛА. Как не помню? Помню, конечно.  Она весной цвела – прямо в форточку букет как будто. А осенью яблочки маленькие, кисло-горькие. Первый мороз их прихватит, и они мягкие становились. Мы их ели.

КАТЯ. «Мятные», - Толик маленький говорил.

МИЛА. Жалко.

КАТЯ. Это Аннушка ее сглазила, все ворчала, что в окне свету мало, электричество жечь приходится. И в ГорЗеленхоз жаловалась, чтоб спилили. Комиссия приезжала, постановили, пусть растет. А потом случилось что-то с яблоней, листья скукожились, заболела, что ли… и зачахла.

МИЛА. Что бы такое придумать? Нейтрализовать как-то надо.

КАТЯ. Аннушку?

МИЛА. Дерево. Должен быть какой-то способ.

 

Мила ходит по комнате, придирчиво осматривает все, переставляет цветочные горшки на окне. Смотрит на стены, оклеенные старыми выцветшими обоями. 

 

МИЛА. Кстати, насчет обоев. Сейчас такие практичные появились и недорогие. Салатного цвета сюда бы, я думаю, подошли.

КАТЯ (смеется). Да ты что, Мила? Я уж одной ногой в могиле. Землей пора натираться, какие обои?

 

МИЛА. Ну и шуточки у тебя. Ты эти разговоры брось. Я лично еще долго жить собираюсь, самооздоровлением 10 лет занимаюсь. Энергия так и хлещет. Я и вас вылечу, как молодые у меня запрыгаете. Вы, главное, слушайте, что я говорю. Я столько книг на эту тему прочла, что впору свою писать.

 

Мила остановилась перед портретом Толика.

 

МИЛА. Ты, Кать, меня извини, но этот портрет такой ужасный…

КАТЯ. Толик?

МИЛА. Портрет. Глаза какие-то не такие. Не пойму, что с ними?

КАТЯ. А, глаза. Тут неправильно раскрасили в ателье. У него-то карие были, как смородинки, а тут вон…

МИЛА. Голубые. А губы розовые – неестественно очень для мужчины, румяна еще зачем-то… Ты почему им сразу не сказала? Надо было отказаться, не брать. Существуют же, в конце концов, какие-то законы о правах потребителей. А плечи?! А пиджак?! Смотри – шеи нету совсем, а пиджак они вообще сами пририсовали. Видно же, ты приглядись, а? Топорная работа.  Я прямо как взгляну на него, сразу не по себе как-то. Давай его, Кать, уберем куда-нибудь.

КАТЯ (почти беззвучно). Пускай стоит.

МИЛА. Я, может, Кать, еще и от него спать не могу. Вот так вечером ложусь, а он на меня смотрит: «Не ложись на мой диван. Не спи на моем диване. Не ложись на мой диван». Голос как будто слышу: «Не ложись, не спи, это мой…»

 

Катя решительно встает, ратопырив руки, закрывает собой портрет. 

 

КАТЯ. Пускай стоит. Пусть стоит! Не трогай! Не трогай!

МИЛА. Да все, все. Не трогаю я. Все. Как хочешь. Все как ты хочешь. Извини, если для тебя это важнее, чем мое самочувствие – ради Бога. Я все поняла. Все.

 

Молчат.

 

КАТЯ. Ты прости меня, Мила, не могу… сын ведь, сыночек, одна память осталась.  

МИЛА. Ну, не плачь только, я понимаю твою боль, ты и не представляешь, как я тебя понимаю.  

КАТЯ (быстро). Пойду, коврики потрясу (поправляет косынку на голове).

МИЛА. Постой, а ты зачем в платке ходишь дома?

КАТЯ. Да разве ж это платок. Это косынка просто.

МИЛА. Зачем эта косынка?

КАТЯ. Волосы падают, плохие волосы, лысая скоро буду.

МИЛА. Ну-ка, ну-ка.

Мила снимает с Кати косынку.

 

КАТЯ (наклоняет голову). Сама погляди.

МИЛА. Глупости наговариваешь. У тебя волосы нисколько не хуже моих.

КАТЯ (стучит себе по темечку).  Сюда погляди. Видишь, светится, видишь?

МИЛА. Ничего я не вижу. Просто у нас с тобой волос редкий, это наследственное, помнишь, мама говорила, у отца волос редкий был.

 

Катя снова хочет повязать косынку.

 

МИЛА (ее останавливает). Ну что ты опять? Выкинь ты этот платок. Не идет тебе.  Ты в нем как бабка старая.

КАТЯ. Так я и есть бабка. Внучиков только не дал Бог. А так бабка и есть. Плохо так, неудобно, волосы лезут. И гребенка сломалась. Теперь не продают их. Гребенки были раньше по 30 копеек. Исчезли куда-то. Не продают. У вас, может, есть в Москве?

МИЛА. Гребенки, платочки…  В парикмахерскую завтра с тобой пойдем. Покрасимся, стрижку тебе модную сделаем, как у меня. Смотри, разве плохо? А? Плохо разве?

КАТЯ. Нет, нет, тебе очень симпатично. А мне не надо, ни-ни, еще чего! Даже-даже…

МИЛА.  А я говорю, пойдем. А хочешь, на дом мастера вызовем?

КАТЯ. Не надо, Мила, ни к чему это. Не буду. Меня Паша засмеет, а то и рассерчает опять.

МИЛА. Из-за чего же тут серчать?

КАТЯ. Дура, - скажет, - старая. Сто лет в обед -  а туда же. Рехнулась, скажет. Ой, не надо, не надо, не надо лучше. 

МИЛА. Ты его любишь?

КАТЯ. Кого? Пашу? Серьезно спрашиваешь? Седьмой десяток, какая любовь.

МИЛА (красит у зеркала ресницы).  Тогда, извини, я не понимаю, зачем ты с ним живешь. Он тебя не любит. Интересов общих у вас нет. Грубит, по дому не помогает. Какая у него пенсия?

КАТЯ. Хорошая, горячий стаж.

МИЛА. Стаж – это хорошо. То есть, плохо. А может, и нет…

КАТЯ. Двадцать лет на комбинате.

МИЛА. Тут надо всё взвесить. Все плюсы и минусы. Стирка, готовка, лекарства дорогие опять же… А главное – нервы себе сэкономишь. Это же не человек, это вампир. Я сразу почувствовала. Ты как лимон выжатый. Ты посмотри в зеркало. Всё, Катя! Хватит, натерпелись! Пора и для себя пожить.

КАТЯ. Что ты говоришь? Я не понимаю.

МИЛА  (красит губы себе, потом Кате)  Женщина должна себя любить.

КАТЯ. Да ты что?!

МИЛА. Сексапил номер пять!

КАТЯ. Не дай Бог Паша увидит!

МИЛА. Твой Паша энергетический вампир!

КАТЯ. Уж, какой есть. Жизнь прожили. Чего теперь-то.

МИЛА. Зачем он тебе?

КАТЯ. Так ведь муж.

МИЛА. И что, раз муж, так он имеет право измываться над тобой, как хочет?

КАТЯ. Я и не слушаю его даже. Поворчит, покричит, таблетку съест да сам и успокоится. Привыкла уж, пусть живет.

МИЛА. Пусть живет, но в другом месте.

КАТЯ. В каком «другом»?

МИЛА. Квартиру разменяете после развода.

КАТЯ. Развод? Ты, Мила, как выдумаешь чего. И, главное, серьезно так говорит, рассуждает. Ты что? Какое?! На старости лет людей смешить только. 

МИЛА. Какая разница, что там люди скажут. Общественное мнение ее беспокоит…

КАТЯ. Пойду, коврики похлопаю.

МИЛА. Ты подумай, взвесь, проанализируй. Мы еще вернемся к этому разговору. 

 

Мила уходит в ванную, включает фен.

 

Сцена 3.

Входит Паша, оценивает перестановку.

 

ПАША (качает головой)  Ай, молодцы…

КАТЯ (испуганно). Паша, не надо.

ПАША. Чтоб к вечеру все как было чтоб. Дома пусть у себя, чего ей взбредет… а тут…

КАТЯ (тихо). Так пускай. Две недельки. Потерпишь. Ну, чего ты. Она говорит, для здоровья полезно.

ПАША. То да потому: «здоровье», «полезно»… мое здоровье – не ваше. Помереть спокойно не дадут. (Стукается головой об колокольчики.) Погремушка эта чертова!  (Срывает их.)

КАТЯ (забирает у него «музыку ветра», шепотом повторяет).  Две недельки.

ПАША. Двенадцать дней. Я в календаре вычеркиваю.

 

 

Мила выключает фен, возвращается из ванной при полном параде. Броский макияж, эффектная укладка, шорты-бермуды, яркий топ.  

 

МИЛА. Вот, Паша. Мы, видишь, без тебя управились, две слабые женщины. Тебе должно быть стыдно.

ПАША (оглядывает ее с головы до ног). Собралась куда-то?

 

МИЛА (напевает). «Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота!». Кто со мной на хор? Ты, Катюш, так пела раньше, такой голос был (поет): «На Муромской дорожке стояли три сосны…»

КАТЯ. Ой, какие мне песни, слуха нету уже, глухая тетеря.

МИЛА. Не это важно. Главное – общение, интеллигентные люди.  А вы тут сидите, как два сыча, на лавочке у подъезда, туда-сюда головой: кто вышел, кто зашел – вот и вся сфера ваших интересов. Вы деградируете как личности. Жалко смотреть.

ПАША (себе под нос).  Не смотри.

МИЛА. Хорошо, допустим, вас удовлетворяет такой образ жизни. Подумайте хотя бы о том, что пение благотворно влияет на нервную систему, это как дыхательная гимнастика, идет процесс омоложения…  (Увидела у Кати в руках музыку ветра.)  Что такое?

КАТЯ. Упало.

МИЛА (забирает, привешивает обратно). Ну что, идем?

ПАША. Аннушку вон возьми.

МИЛА. Не смешно и не  остроумно. 

Смотрит на часы. Уходит.

 

ПАША. Совсем кукукнулась в своей Москве. В трусах по городу ходит. Спортсменка-комсомолка.

КАТЯ. Если в Москве все так…

ПАША. Да пусть хоть голышом и на жопе бантик – тут-то приличный город, не Москва. Весь подъезд смеется.

КАТЯ. Пойду, потрясу.  (Берет коврики и игрушечную собаку)

ПАША (останавливает ее, преграждает ей путь). Что она тебе говорила? Про меня говорили? Что?

КАТЯ. Делать больше нечего – про тебя говорить.

ПАША. Ты не слушай ее. Шалаву. 

 

Катя ничего не отвечает, уходит с ковриками.

 

Сцена 4.

 

Все тот же дом, тот же двор. В окне первого этажа тихонько отгибается уголок занавески. И появляется любопытный Аннушкин нос. То, что она видит, приводит Аннушку в недоумение.

 

К сухому дереву приставлена стремянка. На дереве сидит Мила. Она привязывает к голым веткам яркие ленточки, бубенчики, колокольчики и бумажные цветы.

 

Квартира Паши и Кати.  Паша смотрит любимую передачу «Спокойной ночи, малыши!». Катя хлопочет на кухне. Звонок в дверь. Катя идет открывать. На пороге Аннушка.

 

АННУШКА (громким шепотом). Кать! Кать! В окно посмотри! Ваша-то совсем свихнулась! На дереве сидит! Может, скорую вызвать, а? Чего молчишь? В окно, говорю, посмотри.

КАТЯ (так же шепотом). Да знаю я, не шуми. Ну, залез на дерево человек. И что такого. Посидит и спустится. Ты панику-то не поднимай.

АННУШКА. А чего она там?

КАТЯ. Ай, не спрашивай лучше. Моей сестре, как чего в голову взбредет, не успокоится, пока не сделает.

АННУШКА. А чего она делает-то?

КАТЯ. Глаза разуй. Ленточки она привязывает. И цветочки. Все, ступай, родная, иди, а то еще Паша…

ПАША (из комнаты). Чего там?

КАТЯ (закрывая дверь). Аннушка приходила.

ПАША. А. Я уж думал, эта с хора вернулась.

КАТЯ (задергивая шторки на окне). Нет. Это Аннушка.

 

 Аннушка стоит под яблоней, задрав голову, и слушает, что объясняет ей Мила.

МИЛА. Вот так, Анна Македоновна, а вы думаете, откуда у вас все эти проблемы и неурядицы в личной жизни? Ладно, Катя с Пашей, они сбоку только, у них непрямое влияние. Но вы-то!

АННУШКА. Кого?

МИЛА. Полюбуйтесь! У вас прямо под окном, прямо под носом дерево сухое. Это ж смертельная опасность.

 

Аннушка хватается за сердце.

 

АННУШКА. Смертельно? Опасно?

МИЛА. Я просто удивляюсь, как вы живы до сих пор…

 

Аннушка стучит по дереву, по голове, крестится, плюет через плечо.

 

МИЛА. Ну, откуда у вас будет здоровье, когда такой нефеншуй под окном?  Подайте-ка мне вон тот бутончик розовый.

 

Аннушка забирается на стремянку, подает Миле цветок.

 

МИЛА. Спасибо. А теперь ленточку, если не трудно, вот на этот сук привяжите.

АННУШКА. Как?

МИЛА. Да как угодно. Лишь бы инь на ян поменялось.

АННУШКА. Так?

МИЛА. Так, так. Еще вспомните меня добрым словом, когда увидите позитивные сдвиги. Эта ветка моя, а эта – ваша. Украшайте. Спасайте свою жизнь.  Насаждая сад, человек насаждает счастье!

 

Квартира Паши и Кати.

 

ПАША. Зачем шторы рано задернула?

КАТЯ.  Да солнце в глаза, мешает.

ПАША. Солнце?

 

Он раскрывает шторы, видит в окне двух сидящих на дереве пожилых женщин. Присвистывает, крутит пальцем у виска.

 

ПАША. О. Еще одна умом двинулась. Слушай, а это заразная, оказывается, болезнь. Вот бы так оптом и сдать их в дурдом обеих.

КАТЯ. Там просто у дерева энергетика какая-то не такая…

ПАША. Энергетика, говоришь? Третьей с ними поедешь сейчас. Какой в психбольнице телефон?

КАТЯ. Паш, ты, это… Пусть их. Потерпи, родной, два дня осталось, зачем скандалить.

ПАША. А ну-ка…

 

Паша заглядывает в свой календарь, вычеркивает еще один день. До обведенного красным кружком числа действительно осталось два дня.

 

Сцена 5.

 

Катя и Мила ужинают на кухне.

 

ПАША. Ну, что, Денисовна, домой скоро? Соскучилась, поди?

МИЛА (напевает).  А скучать-то мне когда, мне скучать-то некогда.

ПАША. Все-таки в гостях хорошо, а дома-то оно всегда… а? Как там дальше-то?

МИЛА. Да, в гостях у вас хорошо, что и говорить.

КАТЯ. Так пожила бы еще. Что ж ты на мало так приехала.

МИЛА. Еще?  (улыбнулась).  Ну, раз вы так просите, хорошо, ладно, поживу еще.

ПАША. Как?

МИЛА (весело). А вот так!

ПАША. Не понял…

МИЛА.  Я остаюсь.

КАТЯ. Правда, Мила? Правда?

МИЛА. Мне у вас так понравилось, что, честно говоря, уезжать совершенно не хочется.

КАТЯ. Ты молодец такая, Мила. Я так рада…

ПАША. Надолго еще?.. жить у нас тут? Или как?

МИЛА (смеясь). А пока не выгоните.

КАТЯ. Да, Господь с тобой, Мила. Что ты говоришь такое. Кто выгонит? Ты что!

МИЛА. Шучу, шучу я. 

ПАША (поднялся, зло).  Смешно. Обхохочешься с вами. (Уходит)

 

МОЛЧАНИЕ.

 

КАТЯ. Мила, Мила, ты не обращай на него, он нервный псих, больной. Он так это… Таблетку, наверное, забыл выпить.   

 

Катя берет лекарство, наливает стакан воды. Мила  рыдает.

 

КАТЯ. Ты что, ты что, что случилось? Ты что?

МИЛА. Я все понимаю, я ведь понимаю, ты не думай. Если бы мне было куда уехать, я бы уехала давно уже. Некуда мне ехать. Некуда! Некуда мне, Катя!  (Плачет)

КАТЯ. Как некуда?  

МИЛА. Я бомж, Катенька, теперь. Нету квартиры, отобрали. Обманули, выставили. Сейчас за недвижимость в Москве мать родную не пожалеют, а я квартиранта пустила. Солидный мужчина, платил исправно, внимательный… Только все жаловался, что без прописки плохо. Я и пожалела его, а он… аферист…

(Рыдает.)

 

Катя машинально скармливает таблетку сестре, поит ее водой.

 

КАТЯ. На, попей, попей.

 

Входит Павел Иванович.

 

ПАША. Чего она сказала? Что там с квартирой? Чего, а?

КАТЯ (пожимает плечами, старается успокоить сестру.) Не надо, Мила! Все хорошо будет, Мила. Ну, ну, ну, ну, ну…

ПАША. Давай по порядку, чего там с квартирой-то?

 

Мила набирает полную грудь воздуха, резко и громко выдыхает, проделывает руками что-то из йоги.

 

ПАША. Кто отобрал?

МИЛА (очень спокойно). Не знаю, не помню.

 

Паша и Катя переглядываются, ничего не понимают.

 

МИЛА. Смотреть вперед, забыть о том, что сзади. Прошлое прошло, его нет. Надо жить. Надо жить сегодня. Чистый лист. Чистый белый лист.

ПАША. Ты слышишь меня? Эй! Квартиру отобрали? Кто отобрал? Кто?

МИЛА (беззаботно). Не знаю. Я ничего не знаю. Не спрашивайте меня. Всё. Тема закрыта.

ПАША. Как закрыта? Чего она, смеется еще? Ты пошутила опять, что ли? Шутка такая? Нормально всё? Скажи, квартира есть? Нету?

МИЛА (раздраженно). Нету. Нету! Тебе как будто приятно мне об этом напоминать.

КАТЯ. Как так нету?

МИЛА. Не знаю. Не помню. Стерто в этом месте. Тут помню, тут не помню.

ПАША (еле сдерживаясь.) Нет, ты, мать, погоди… ты давай-ка… этого самого…

 

ЗВОНОК в дверь. Катя открывает, входит Аннушка.

 

ПАША. Да едрит твоё налево! Тебе чего?

АННУШКА. Ничего мене, Ка-ать…

ПАША. Чего притащилась тогда?

АННУШКА. Надо – и притащилась. Не к тебе вообще, к Кате, Ка-ать!

КАТЯ (разворачивает Аннушку к выходу, шепчет). Иди, Аннушка, домой  ради Бога. Не до тебя, родная, иди домой.

ПАША. Не слышишь? Оглохла? Домой сказано! Чего встала?

АННУШКА. Гоните? Выгоняешь меня, Катенька? Ты? Меня? Господи! Вот и делай людям добро. А они тебя метлой поганой! Никто спасибы не скажет.

ПАША. Нет, охренели бабы! Тебе какое спасибо? За что? За то, что ты все продукты у нас  пожрала, как саранча?

АННУШКА. Чего сказал? Объела я их! Прямо! У самих вон полный холодильник жратвы всякой, половина попрокисала уже, позацвела, позаплесневела. Все равно ж выкидываете, в унитаз выливаете. А попробуй чего попроси – такую рожу сделают, что не приведи Господи! Будто я кусок у них последний из горла вытащила!

КАТЯ. Ты чего, Аннушка?..

АННУШКА. А кто вам квартиру стерегёт, пока вы на даче? А кто вам телеграммы всякие притаскивает? Беспокоюсь об них, приперлась, дура, на свою голову, сказать им, что воды завтра не будет, чтоб набрали. Вот неблагодарность человеческая. Ну, ничего, Бог все видит! (Уходит.)

ПАША. Та-ак.

МИЛА. Око за око, и, в конце концов, весь мир ослепнет!

 

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ.  

 

ГОЛОС ИГОРЯ АНДРЕЕВИЧА (старческий, шепелявый, вдохновенно читает). «Тонкий, чувственный, интеллигентный и очень одинокий мужчина, 55/165/65, в/о, м/о, ч/ю, ж/п/о, ждет встречи с той единственной, кто поймет и согреет озябшее сердце».

 

Мила громко вздыхает, обводит объявление в газете в кружок.

 

Сцена 6.

 

Мила в квартире одна. Она в вечернем платье. На столе два высоких бокала, бутерброды, яблоки дольками, свеча. Звонок в дверь. Мила открывает. Входит Игорь – лысый, в очках, с бородкой.   Упав на одно колено, он вручает Миле букет. Потом долго поднимается в исходное положение.

 

МИЛА.   Ах! Это мне?

ИГОРЬ.  Вот еще, так сказать, презент. (Достает бутылку шампанского)

МИЛА. Проходите, пожалуйста. Я сейчас вазу принесу.

ИГОРЬ. Вместе с сестрой проживаете?

МИЛА. Она на даче сейчас. Как вы угадали с цветами, мои любимые!  (Нюхает букет.)

ИГОРЬ. На даче, на даче…  (Ловко открывает бутылку, разливает)

МИЛА. Брызги шампанского! Ах, Игорь!

ИГОРЬ (поднимает бокал). За нашу нечаянную встречу. До дна! (Чокаются, выпивают).

МИЛА. Вы обещали рассказать о себе. Пожалуйста, мне все в вас интересно.

ИГОРЬ (откашливается). Я, право, даже не знаю, что рассказывать. Автобиографию?

МИЛА. Расскажите мне о своем детстве, отрочестве, о том, как вы вышли в люди.

ИГОРЬ. Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Вы любите поэзию, Мила Денисовна?

МИЛА. Обожаю.

ИГОРЬ. Я, знаете ли, в прошлом чтец, декламатор. В областных конкурсах дипломами удостоен.

МИЛА. Я сразу почувствовала, что вы человек искусства.

ИГОРЬ. Вы – исключительная женщина. За вас пью стоя. За вас!  (Чокаются, выпивают)  Мила Денисовна…

МИЛА. Для вас просто Мила.

ИГОРЬ. Мила, я не мастер красивых речей, но, если б мог выразить в звуке, я бы сказал, что вы олицетворяете собой…

МИЛА. Прошу прощения, я свечку забыла. (Зажигает свечу)

ИГОРЬ. Вы чиркнули спичкой и зажгли во мне пожар сердца. Мама! Ваш сын прекрасно болен! Выпьем за это. (Чокаются, выпивают)

Мила, вы помните свою первую любовь?

МИЛА (смущается). Смутно.

ИГОРЬ. А я вот, увидел вас, ваши глаза, и, знаете, как будто все было вчера… Мне 16, она на два года младше… Её, - удивительно! – ее тоже звали Мила. Не Люся, не Людмила, а именно Мила. Однажды ночью, - вы не поверите, - я по водосточной трубе забрался к ней на пятый этаж, на балкон.

МИЛА. Вы могли разбиться!

ИГОРЬ.  Мог, не отрицаю. Впрочем, у меня не было другого выхода. Её родители, мягко выражаясь, не одобряли наших отношений, так и говорили: «Кто угодно, только не Игорь!» Они даже специально познакомили её, мою Милу, с другим, так сказать, более респектабельным юношей. Когда я узнал, так взбесился, что чуть не убил мерзавца. После этого случая отношения между нашими семьями можно было назвать войной, в полном смысле этого слова. Но нам было все равно, мы жить не могли друг без друга. Вам, быть может, неинтересны все эти подробности?

МИЛА. Что вы, что вы, рассказывайте, прошу вас. Чем все кончилось? Вы поженились?

ИГОРЬ. Расписаться мы не могли, так как были слишком молоды. Но мы должны были быть вместе во что бы, как говорится, то ни стало. И тогда мы решили обвенчаться. Да, да, в советское время это было … это был просто нонсенс какой-то! Вы не поверите, на окраине города функционировала церковь, церквушечка. Мы уговорили церковнослужителя совершить обряд. Теперь мы знали, что навеки принадлежим друг другу и, как правильно заметил церковнослужитель, только смерть могла разлучить нас.

МИЛА. Вы так  грустно говорите, я сейчас заплачу.

ИГОРЬ. История действительно довольно печальная. Но я не желаю быть причиной ваших слез, поэтому нахожу уместным поставить здесь точку.

МИЛА. Нет, пожалуйста, не ставьте точку, расскажите, что было дальше.

ИГОРЬ. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, зачем они нам. Позвольте вашу ручку (целует ей руку), и левую (целует руки, то одну, то другую).

 

Открыв дверь ключом, входят Паша и Катя.

 

ПАША. Это что тут?

МИЛА. Познакомьтесь: Павел Иванович, Катерина Денисовна, сестра моя. А это Игорь Андреевич.

ИГОРЬ. Очень приятно…(делает какие-то знаки Павлу Ивановичу).

ПАША. Игорь? Хм. Андреевич?

КАТЯ. Паш, Паша… (дергает его за рукав)

ИГОРЬ (потирая руки). Так, Мила, где тут у нас еще бокалы?

ПАША (возмущенно).  «У нас»!

КАТЯ (тянет мужа под руку). Не надо, не надо, мы пойдем сейчас. Мы так зашли. Нам еще сходить надо в одно место…

ИГОРЬ. Нет, нет, никуда я вас, Катюша, не отпущу. Отпустить из-за стола такую роскошную женщину!.. Нет, нет! Садитесь сюда. А вы, Павел, сюда. (Разливает остатки шампанского).  За милых дам!  (Выпивают)

ПАША (поморщился).  Фу, кислятина. (Кате)  Неси, мать, сюда нашу «Амаретту». (Катя уходит, приносит бутылку).

ИГОРЬ. Я, Павел, завидую вам черной и белой завистью. Вы живете в окружении таких женщин! Вы не Паша, а пашА. Турецкий паша, а это ваш гарем.

ПАША (угрожающе). В смысле?    

ИГОРЬ. Это, так сказать, каламбур.

ПАША. Я чего-то не понял.

ИГОРЬ. Игра слов. Паша – паша.

ПАША. Ну-ну… (наливает только себе).

ИГОРЬ. Так вот, в 81 году, осенью, поехали мы с ребятами в лес, на кабана. Вы, Павел, наверное, заядлый охотник?

ПАША. Нет.  (Пьет один).

ИГОРЬ. А как насчет рыбалки?

ПАША. Никак. (Снова пьет)

КАТЯ. У него аллергия на рыбу.

ИГОРЬ. Надо же… А по грибы?

КАТЯ. Это он любит. Набрал в том году груздей, три ведра засолили. Я принесу сейчас. (Уходит на кухню.)

ИГОРЬ. Так, бывало, поднимешься в 4 утра, тишина, трава мокрая, светло, но солнца еще нет…

ПАША (перебивает его). Ты мне зубы-то не заговаривай. Ты чего вообще пришел? Я не понял. Про грибы мне рассказывать?

МИЛА. Ты что себе позволяешь? А ну немедленно, сейчас же…

ПАША. Тебе чего надо здесь, Гоша?

ИГОРЬ. Дело в том, что мы с Милой…

МИЛА. Павел, или ты немедленно извинишься….

ПАША. Ты смотри! Женатого мужика притащила!

МИЛА. Не смей! Он вдовец!

ПАША. Как? Уже? В который раз?

 

Игорь Андреевич кивает Паше, делает знаки.

 

ПАША. А вот я Наталье твоей на тот свет сейчас позвоню, привет от тебя передам. Мать, где у нас книжка телефонная?

ИГОРЬ. Зачем? Зачем же…  (Идет к выходу)

ПАША. А вот затем.

ИГОРЬ. Простите, Мила Денисовна, за инцидент… дело в том, что… простите…  (Быстро исчезает)

 

МОЛЧАНИЕ

 

Мила не двигается, Павел Иванович начинает жевать бутерброды.

 

КАТЯ. Ты его знаешь, что ли?

ПАША. Да это Гоша-сиськохват из профкома.

МИЛА (встала).  Что ты наделал?! Кто тебя просил? Кто просил?! Ты мне жизнь разрушил!

ПАША (удивленно).  Ты чего, мать?

КАТЯ. Так он женатый, Мила. Может, и хороший человек, но женатый, все равно.

МИЛА. Ну и что! Вы его унизили! Вы меня унизили! Так беспардонно вторглись в личную жизнь!    (Уходит, хлопнув дверью)

 

МОЛЧАНИЕ.

 

ПАША. Шалава.

 

Павел Иванович тянется к бутылке. Вдруг Мила возвращается, подходит к столу, забирает бутылку и цветы, снова уходит.

 

ПАША. Алкоголичка.

КАТЯ. Кто бы говорил.

ПАША. Хахаля притащила. Публичный бордель устроила. А ты все ее выгораживаешь, цацкаешься с ней. «Поживи, Мила, у нас еще», - ну кто тебя за язык тянул? Культурность свою показать хотела? Да такое же только приличным людЯм говорить можно, которые знают, что это для культурности говорится, а не чтобы они тут жить оставались. Навела порядки, со своим уставом в чужую жилплощадь! Надо ей прямо сказать: погостила и будя. А ты молчи совсем, язык прикуси.

КАТЯ. Мила с нами останется.

ПАША.  Что?

КАТЯ. Со мной останется. Не поедет никуда. Не поедет и точка.

ПАША. Пока я тут хозяин…

КАТЯ.  Если не нравится, давай разводиться тогда. Квартиру разменяем эту.

ПАША. Та-ак.

КАТЯ. Она моя сестра родная. Я ее на улицу не выставлю. У меня на всем свете никого роднее нету. Вдвоем будем…

 

Входит Мила.

 

МИЛА. Правильно, Катюша. Слышали, Павел Иванович? Паша. Мы, Катенька, с тобой вдвоем, вместе теперь будем, всегда-всегда. И не надо нам никаких мужиков. Без них-то лучше. Будем жить для себя. Как захотим, так и будем жить. И никто, никто нам мешать не будет.

ПАША. Вот что, десять минут тебе, собирай свои манатки и уматывай подобру-поздорову.

КАТЯ. Мила, не слушай!

МИЛА (Паше). Что? Угрозы? Собирайте, Павел Иванович, сами свое барахло!

ПАША. Ну, все. Ты меня вынудила. Сама виновата. Она меня вынудила, слышишь?! Не хочешь по-хорошему, ладно. Я сейчас, Мила Денисовна, сестре твоей расскажу что-то. Историю одну, рассказ про любовь. (Пауза.)  Ну, так я расскажу?  Толик еще  в школу только пошел, тебя, Кать, помнишь, в командировку послали, в Киев? Ты тогда просила ее у нас пожить,  заместо тебя, за сыном поглядеть, по хозяйству там… так вот, не успела ты уехать, как она…

 

ПАУЗА.

 

МИЛА. Ну?

ПАША. Я скажу.

МИЛА. Что ты скажешь?

ПАША. Скажу.

МИЛА. Что скажешь?

ПАША. Так вот, не успела ты  за порог уехать, как эта вот сестра твоя ненормальная так меня завалила, что села и поехала, такой секс-шоп мне устроила, что… что,  даже… и сказать-то…

МИЛА. Врешь! Врет! Врет специально, чтоб из квартиры меня выжить! Придумал все!

ПАША. Да вот Анатолий бы подтвердил, видел он. Зашел и убежал тогда, испужался ребенок.

МИЛА. Не было! Не было! Не было!

КАТЯ (закрывает уши руками). Господи, не надо, устала я…

ПАША. Да и сейчас, ты отвернешься, а она хвостом передо мной крутит, опять видно…

МИЛА (дает ему пощечину). Подлец!

ПАША (кричит). Шлюха!

 

Разворачивается, идет, включает телевизор

Катя медленно оседает на пол.

 

МИЛА. Катя! Катя, что с тобой? Что с тобой?

 

Затемнение, песня «Спят усталые игрушки», сирена скорой помощи.

 

Сцена 7.  

 

Павел Иванович сидит на диване, Мила ходит по комнате. Говорят тихо.

 

ПАША. А кто её диван таскать заставлял? Тоже я?

МИЛА. Ты. Всё знал и на улицу ушел специально, а вы тут как хотите, так и двигайте.

ПАША. Мешал он тебе? Стоял нормально, нет, все по-своему надо на уши перевернуть! Весь дом нараскосяк, как Мамай прошелся.

МИЛА. Знала бы, как ты издеваешься над ней, я бы раньше приехала. Тебе, похоже, удовольствие доставляло жизнь ей отравлять. Так ей осточертело с тобой, что она уже и жить не хотела, все о смерти думала.

 

Стук в дверь, Павел Иванович открывает, входит Аннушка.

 

ПАША. Да, да, да, да, надо же свалить на кого-то. Вот Аннушка пришла, она, скажи, еще виновата.

МИЛА. Все вы хороши.

ПАША. А ты не хороша?

МИЛА. Я одна в этом доме ее понимала, как сестра, как родной человек. Все соки вы из нее высосали, выжали, как лимон. А этой последней своей выходкой чего ты добился? Это ж надо настолько не любить человека…

ПАША. Не выводи меня лучше!

АННУШКА. Лаетеся, как дети малые. Довели, угробили, теперь-то чего  делить?

МИЛА. Послушайте, вы…

АННУШКА. Нет, это вы послушайте. Чего надо вам? Квартира есть, дача есть. Мне бы ваши заботы: дачу бы, да телевизор чтоб было с кем поглядеть, не одной чтоб. Был бы мужик мой жив, или хоть сестра, или хоть бы Сашка из тюрьмы вышел. А вас вона сколько!  Радуйтеся, радуйтеся, чего не жить-то. (Короткая пауза.) Масло есть? (протягивает кружку)

МИЛА. Что?

АННУШКА. Масло, говорю, постное. Плесни мене.

 

Мила забирает у нее кружку, уходит на кухню. Аннушка кивает на дверь в спальню, вопросительно заглядывает Паше в глаза. Паша растерянно разводит руками. Аннушка прикрывает рот рукой, качает головой.

 

МИЛА (отдает масло). Вот, пожалуйста.

АННУШКА. Обращайтесь, чай, не чужие. (Уходит).

 

МОЛЧАНИЕ.

 

МИЛА. Бедная женщина.

ПАША. Сына из тюрьмы полжизни ждет. А он, как вернется, опять колотить ее будет почем зря. Всё пропивать опять будет. ( Пауза.) Толик наш не пил. Ни капли. На комбинате вагонетка с рельсов …

МИЛА. Не надо, я знаю, помню.

ПАША. Катя полгода не говорила потом, мычала только: м-м-м. От завода ей путевки давали в Евпаторию, лечили, лечили. Меня к себе не допускала больше. Еще можно было ребенка родить, не старая  ведь была. А у тебя что, совсем детей не было?

МИЛА. Совсем. ( Пауза.) Аптека открылась, пойду, схожу. (Уходит.)

 

Павел Иванович идет в комнату жены, останавливается перед ее кроватью, смотрит на нее,  молчит, опускается на колени, стоит так, плачет.

 

КАТЯ (открывает глаза). Ты чего? Чего потерял?

ПАША (быстро поднимается). Нашел уже. Лучше тебе?

КАТЯ. Глаза больно. Шторки задерни.

ПАША. Закрыты и так.

 

Он поправляет штору, смотрит в окно. Стоит яблоня, украшенная, на елку новогоднюю похожа. Или нет. Раньше, давно, когда ходили на демонстрацию, то несли с собой такие вот ветки, с такими же цветочками самодельными. Размахивали этими ветками и флажками, радовались чему-то, «ура» кричали…  Нет. Когда Толю хоронили, было много венков от завода. И там такие цветочки…

 

КАТЯ. А где Мила? (испуганно) Где Мила?

ПАША. Сейчас придет.

КАТЯ. Ты её не обижай. Хорошо живите. Она глупая, но хорошая, как ребенок. Как дитя неразумное. Я помру, ты не обижай её, приглядывай, пропадет ведь.

ПАША.  Чуть что – сразу «помру». Слов других не знаешь?

КАТЯ. Пора мне. Толенька ждет меня.

ПАША (тихо). Подождёт.

КАТЯ (испуганно). А где Мила?

ПАША. В аптеке.

КАТЯ. В аптеке? Живите с ней дружно, пропиши ее здесь, слышишь?

ПАША. Ну.

КАТЯ. Пообещай мне, что пропишешь, места много, она помогать тебе будет.

ПАША. Тебе надо, ты и прописывай. Поправишься, сама и сходишь. Вместе сходите, твоя ж сестра, не моя.

КАТЯ. Завтра документы подайте, там потом ждать еще.

 

Возвращается Мила.

 

МИЛА. Проснулась?

КАТЯ. Мила, открой комод, последний ящик. Открыла?

МИЛА. Да.

ПАША (тихо). Вы это… Ты побудь с ней…

 

Мила кивает. Павел Иванович выходит из комнаты. В гостиной подходит к портрету сына, смотрит в глаза, шепчет «Ты это… не надо». Одевается, выходит из квартиры. Звонит в дверь Аннушке. Аннушка открывает, хочет о чем-то спросить, но боится. Смотрит с тревогой.

 

ПАША (вздохнув). В общем, это…

 

Аннушка хватается за сердце.

 

ПАША. Да не смотри ты на меня так!

АННУШКА (начинает причитать). Ох, го-о-оре!

ПАША. Аннушка, ты панику-то не наводи. Я, это… спросить: до церкви какой трамвай?

АННУШКА. А?

ПАША. До церкви доехать как, спрашиваю.

АННУШКА. Дык, автобус. Пятнарик ходит.

ПАША. Ладно (уходит).

 

Катя и Мила в спальне.

 

КАТЯ (слабым голосом). Открой, Мил, комод. Третий ящик. Видишь, комбинация розовенькая? Толя подарил.

МИЛА. Очень красивая.

КАТЯ. В ней меня схороните. Платье коричневое в шифоньере висит. Тапочки там же. А слева стопочкой платочки. Нашла? Соседям всем раздашь, кто придет. Аннушка поможет, она все знает.

МИЛА. Ты не умрешь, я тут проконсультировалась: йод нужно пить, синий йод с молоком.

КАТЯ. Лето как раз, земелька тепленькая… Ты прости, Мила, меня. Прости за все.

МИЛА. Зачем ты это говоришь? Мне тебя прощать не за что.

КАТЯ. Прости меня. Скажи: «Бог простит, и я прощаю». Так положено.

МИЛА. Бог простит, а … я… (Плачет)  И ты прости меня, Катенька. Я плохая у тебя сестра… Я завидовала тебе всегда, что ты красивая, что ты на маму похожа, а я – в отца. Что у тебя сын был, что Пашка на тебе женился. Я так виновата перед тобой, я ведь любила его, как дура, сколько у меня, Кать, мужиков было хороших, а я как зациклилась… Потом:  все, - решила, - хватит. Вот и не ездила, и не писала.

КАТЯ. Ты, Мила,  пить ему не давай, мало ли, чего там ученые пишут, а только нельзя ему, сопьется.  В кухне лампадку  Богородице зажигай каждый вечер, Толику за упокой, и меня с ним помянешь. А на могилку его я незабудки сажаю весной, незабудки…

МИЛА. Хватит, хватит! Не мучай меня, не могу слушать…

(Выбегает из комнаты.)

 

Сцена 8.

 

НОЧЬ. Мила одна в комнате. Свет выключен, но все, в общем, видно. Может, фонарь в окно светит, может, луна…  А может, ночь – белая. А может, сон черно-белый. А может, не сон.

Мила в пижаме сидит на диване.

 

МИЛА. Что ж это ты выдумал? Взрослый парень, а ведет себя как дитё избалованное. 20 лет, это же почти мужчина. Не почти, а мужчина. 20 лет. А может быть, тебе уже 40 скоро? Может, вы там стареете тоже? Тогда тем более стыдно должно быть. Это эгоизм – вот как это называется. Ну, зачем она тебе сейчас? Что за срочность такая? Ну и что – «соскучился»! Все теперь, не жить? Она же не старая еще, жить да жить, жить да жить. Она ж младше меня. Никто не верит. Ну что – 60? Это возраст, по-твоему? Да, вам, молодым, кажется, что возраст. И мне так казалось. А вот дожила – не заметила даже. И еще пожить хочется. Организм человеческий на триста лет рассчитан. Ученые подсчитали. На триста, понимаешь, значит, мы все дети еще. Мы дети неразумные, мы только жить учимся. Баловались, играли, а как поняли немножко, что к чему, как только чуть-чуть понимать начали - жизнь кончилась. Ладно – триста, хоть бы тридцать еще, хоть бы тридцать, хоть бы три…  хоть бы…  А что я тут про тебя говорила, так я не про тебя лично, я про качество портрета.  А хочешь, я тебе рамочку золотую куплю? Хочешь? Куплю. Я видела в магазине. Только не забирай её, ладно? Отпусти. Нельзя. Слышишь? Слышишь. Ты ведь хороший был мальчик, послушный. Да. Толик хороший мальчик. И маму любил, и папу, и тетку свою непутевую. Собачка вот твоя. Пыль из нее выхлопали – она и как новенькая. Отпусти её, не забирай! Отпусти, рамочку куплю. Золотую. Она и не жила еще.

 

 Сцена 9.

 

Квартира Паши и Кати. На кухне Мила делает Аннушке маникюр.

 

МИЛА. Нет, ну, слава Богу, Камилла  узнала, что у Марианны от Эдуардо есть ребенок. Теперь она его непременно выгонит и разыщет свою бабушку.

АННУШКА. Бабушку?

МИЛА. У нее же на фазенде осталась бабушка, которая роды  принимала.

АННУШКА.  Ну, да.

МИЛА.  А Маурисио теперь, конечно, приберет к рукам дядюшкины плантации. Только вы руками не шевелите!

АННУШКА. Это который Маурисио?

МИЛА. Тот самый, что убил Гомельсиндо.

АННУШКА. Вот стервец! (трясет кулаком)

МИЛА. Анна Македоновна!.. спокойнее.

АННУШКА. Забылась, не буду, не буду.

МИЛА. Этот Гомельсиндо был старый развратник. Марианна еще спасибо должна сказать, что Маурисио освободил ее от грязных домогательств.

АННУШКА. Выходит, убил – и хорошо сделал? И мы же ему спасибо за это.

МИЛА. Да, но не забывайте, что он убил еще четырех крестьян.

АННУШКА (вскрикивает). Батюшки! Крестьян-то за что?

МИЛА. Так ведь он фашист. Ему человека убить ничего не стоит. Где один, там и пять.

АННУШКА. Вот это ловко – пять человек порешил и «Вася, не чешись»!

МИЛА (дует ей на ногти). Теперь ждем. Руками не шевелим.

 

Молчат.

 

АННУШКА. А вчера один мужик в передаче миллион выиграл!

МИЛА. Да? Не перестаю удивляться. Неужели вы такие интеллектуальные передачи смотрите?  Все равно же ни бельмеса не понимаете.

АННУШКА. И ладно! Я на вопросы и не гляжу. Мене ведущий шибко нравится. И музыка.

МИЛА. Лично я все эти игры не переношу просто. Приедет какой-нибудь совершенно безграмотный человек, сидит там, как дурачок все подсказки на элементарный вопрос истратит, а у самого знаний – ноль. Нет, ну, как!? Я поражаюсь, как можно ехать на игру, даже не зная значения слова «топинамбур»!

 

ПАУЗА.

 

АННУШКА.  Кого?

МИЛА. Топинамбур!

АННУШКА. Господи, помилуй.

МИЛА. Это земляная груша! 

АННУШКА. Груша – витамин.

 

Звонок в дверь. Мила открывает. Входят Паша и Катя. У Паши в руках рулоны обоев.

 

КАТЯ. А я и не знала, что столько обоев бывает! Мы там первый час, как в музее, ходили. И тебе германские, и тебе швейцарские!..

ПАША. Но мы советские взяли. В смысле, отечественные.

КАТЯ. А чем это пахнет? Вы не чувствуете?

АННУШКА (улыбается, демонстрирует накрашенные ногти). Вот и я спрашиваю, что за лак вонючий такой?

МИЛА (открывает форточку). Красота требует жертв!

ПАША. Аннушка, на кой тебе красоты столько?

АННУШКА. Скажи, Мила.

МИЛА. Руки – визитная карточка женщины.

ПАША. Кать, ты что-нибудь понимаешь?

 

Катя разводит руками. Мила приносит газету, торжественно протягивает Паше.

 

МИЛА. Вот. Читай! (указывает пальцем).

ПАША (читает). Индийские врачи подтвердили беременность у четырехлетнего мальчика.

МИЛА. Да не здесь.

ПАША. Угнавшая поезд уборщица страдала от раздвоения…

МИЛА.  Да где ты это берешь? (Сердится, отбирает газету.)

КАТЯ. А что там, Мила?

МИЛА (читает сама). В нашем городе открылось «Второе дыхание». Это брачное агентство для пенсионеров. Профессиональная сваха Людмила поможет одиноким пожилым людям найти свою половинку.

КАТЯ (не понимает). Сваха Людмила?

МИЛА. Профессиональная! Прошу любить и жаловать! Я тут изучила вопрос и поняла – вот оно, мое призвание. Причем именно в нашем городе эта ниша совершенно не заполнена. Анна Македоновна – мой первый клиент.

ПАША (тихо). Пришла беда, откуда не ждали…

МИЛА. У нас с Анной Македоновной сегодня ответственный день. Первое свидание.

ПАША. Надеюсь, не на нашей жилплощади?

АННУШКА. В кафетерий пойдем!

МИЛА. Не в кафетерий, а в кафе.

 

Катя подходит к зеркалу, снимает платок, под которым оказывается очень красивая, стильная стрижка. Поправляет волосы. Смотрит на мужа.

 

КАТЯ (тихо). Паш! А, Паш? Я, Паш, тут вон… Паш…

ПАША (оглянулся). А? 

КАТЯ. Ты не ругайся. Плохо, да? Я сама знаю, что плохо. Пошла чего-то вот, дура старая, сама не понимаю, чего вдруг захотела…

ПАША (подходит к ней).  Ну почему сразу «дура старая»? Ты у меня молодая еще, не старая вовсе… дура.  (Трогает волосы).

Вот ведь, поди ж ты…

 

Паша и Катя молчат. Смотрят друг на друга, как не смотрели уже лет двадцать. 

 

МИЛА (расхваливает). Там такой кандидат! (причмокивает) Бывший военный в отставке. Выправка, голос, манеры… А какая у него роскошная пенсия!

 

Аннушка мечтательно смотрит в окно. 

 

АННУШКА. Смотри! Смотри!

 

Она хватает Милу за руку, тащит к окну.

 

АННУШКА. На ветке, глянь! Зеленые! Живые!

МИЛА. Настоящие листья!?

 

За окном бабье лето. Деревья роняют желтую листву. А на яблоне, украшенной колокольчиками, цветами и ленточками зазеленела одна ветка. Помог, значит, фен-шуй. А вы сомневались.

 

Мила обнимает Аннушку.

Паша целует Катю.

Звучит песня «Рябинушка» на китайском языке.

 

Конец. 

Назад